«В Погоне за Шатуновым» (глава из книги Андрея Разина «Зима в стране «Ласкового мая»)

Он только и успел дойти до слов: «Лед с витрин голубых...», как, перекрывая шлягер Сереги Кузнецова «Белые розы», над стадионом пронёсся хруст. Толстенные барьеры для стипль-чеза, которые еще утром являли крепость и мощь, разлетелись в щепы. Полу тысячная толпа пацанов и обезумевших фанаток со спринтерской скоростью бросилась к центру поля. Не часто увидишь такую резвую толпу. Казалось, она подобно урагану все сметет на своем пути. Я сразу же понял - их не остановить. К сожалению, подобный опыт имелся... Хваленые омоновцы в своей черной форме лишь провожали взглядом бегущих - а что, спрашивается, делать с четырнадцатилетней девчонкой? Не дубинкой же объяснять, что безумство на стадионе не входит в стоимость билета?

Я понимал - остаются считанные секунды перед непосредственным контактом с возлюбленной публикой и, как Наполеон, бросил в бой старую гвардию - наших охранников, стыдливо закамуфлированных в разных отчетах под гордым именем «машинистов сцены». Вообще, об охранниках разговор особый. Я коснусь в других главах. Попробовали бы те, кто иронизирует над «мускулистыми ребятами из свиты Разина», пообедать, к примеру, в кемеровском ресторане «Шалго», когда между первым и вторым к столику подойдет не менее пяти опухших от перепоя любителей автографов, а трое из них к тому же предложат выйти «для разборки»... Чем могут кончиться такие «разборки», знает лишь Бог, поскольку в Кемерово ходить в присутственные места без ножа или лучше всего пистолета считается моветоном.

Я уже не говорю о происках вездесущих агентов объединения «Союзрэкет». Эти ребята, имеющие за плечами богатое уголовное прошлое, так славно натренировались на «фазанках», потом «общаках» в качестве «угловых» и иных хозяев за проволочной жизни, что прижать нашего брата-артиста ему проще простого. В случае чего достанут свои «волыны» - пистолеты, как это было, скажем, с Кузьминым, и сразу сделают неимущим. А если «синие» оплошают, то жди прихода несостоявшихся чемпионов по вольной борьбе. Эти еще беспредельнее. Уголовников хоть сдерживают какие-то таинственные воровские «понятия», а эти могут вообще ни за что ни про что отшибить голову. Как жить звезде без охраны? Но пострашнее рэкет иной. Государственно-административно-идеологический... Это «чудище огромно, озорно, стозевно и лайяй» ...Со мной как-то произошел эпизод, о котором бабушка, бывало, отзывалась такими словами: «И бьють, внучек, и плакать не дають». Меня пригласили в Ригу, мы устно оговорили с организаторами все технические вопросы, в том числе и авторский гонорар. Поскольку традиционно считается, что латыши - эти советские европейцы - большие пунктуалисты, то я посчитал, что достаточно джентльменского слова. Приезжаю в Ригу. Все о'кей - улыбки, сдержанная учтивость, светские рауты за кофе и «Мальборо», номер возле Домского собора. Прямо из гостиницы еду на площадку, в легкоатлетический манеж. — Все в порядке?
-О, да!

Отпели Гуров, Крестовский, объявляют меня. Выхожу на сцену и чуть не падаю в обморок. В зал, рассчитанный максимум на две-две с половиной тысячи, проворные кооператоры набили тысяч шесть... Ничего себе, думаю, европейцы! Такого бардака не позволил бы даже мой давнишний друг Ахмед, соблазнявший меня возможностью выступить в каком-то ауле, при этом поклявшийся загнать в клуб всех обитателей окрестных гор от младенцев до столетних аксакалов. Но то мой алчный друг Ахмед, а тут Раймонд, поразивший меня за утренним кофе повадками выпускника Оксфорда.

- Все кооператоры одинаковы, - вздохнул я и начал петь. Внезапно щеку обожгла боль. Опустил глаза - осколок паркета. Отошел вглубь сцены. Краем глаза увидел, как покачнулся Миша Сухомлинов - в него запустили увесистой кирпичиной. Бросали не переставая. Особенно метким был бросок по мне -синяк на плече держался неделю.
После концерта я узнал причину зрительского негодования. Оказывается, учтивый Раймонд пустил в продажу билеты ...по 8 рублей. Представляете, в сарае, именуемом «манеж», в невероятной толчее,— и за все это подросток должен заплатить 8 рублей. Когда мне принесли эти билеты, я весьма резко поблагодарил рижских хозяев за смелую инициативу и наотрез отказался работать дальше. К чести кооператоров, они не опустились до базарных выяснений.

-Мы живем в Латвии,— корректно сказали они,— и мы здесь хозяева. Москва, со своим Минфином, нам не указ. А ты пожалеешь.

Я плюнул и уехал. Корректные рижане проявили себя цивилизованными кооператорами. Они не стали нанимать громил, как это однажды было в Ташкенте, или науськивать, как в Чите, милицию. Они действуют по рецептам своей Думы. Тихой сапой, с мягкой улыбкой, выходят на самые верхи, где есть люди, готовые поверить, что респектабельность -понятие, адекватное порядочности. Каким-то образом они смогли ввести в заблуждение даже такого тонкого инженера человеческих душ как министр культуры Н. Губенко. Глубоко уважаю министра - сына перестройки, но когда прочитал, что он в присутствии народных депутатов СССР рассказал Николаю Ивановичу Рыжкову о том, что Разин будто бы потребовал в Риге... «девять тысяч рублей сверх договора», мне стало очень обидно. Я привык к небылицам вокруг «Ласкового мая» и вообще начинаю думать, что антиреклама иногда тоже неплохое дело. Но как министр мог поверить интеллигентному жулью с берегов Даугавы?! Я направил телеграмму Николаю Ивановичу Рыжкову, все объяснил. Но до сих пор на душе скребут кошки, когда вспоминаю убогое помещение, дикую духоту, тысячи мальчишек и девчонок, принужденных заплатить за встречу с «Ласковым Маем» по восемь рублей! Представляю, с каким трудом им пришлось клянчить эти деньги у родителей. А ведь они наверняка до сих пор уверены, что это грубейшее нарушение закона (я уже не говорю об этике и морали) на совести Разина. Что ж, зритель не должен знать о моей «размолвке» с бессовестным, хотя и с солидным имиджем, рижским кооперативом. Но кто же поможет артисту бороться с нашим закамуфлированным рэкетом?..
Правда, у меня есть кое-какие идеи. Недавно я познакомился с мемуарами Рональда Рейгана, который в самом зените кино славы ушел в политику и создал независимый профсоюз актерской гильдии. А почему не создать такой профсоюз у нас? Ведь более бесправного человека, чем «тусовщик», нет в мире. Разве только где-нибудь в Парагвае... Даже таким звездам как Женя Белоусов приходится бороться с административным рэкетом отказом выходить на площадку. Как это было в Минске. Но вслед тут же пускаются ретивые журналисты и начинают морализировать, одновременно публично подсчитывая доходы, чем облегчают жизнь «синим» и «спортсменам». Нужен независимый профсоюз!

Честно говоря, я готов взять на себя нечто вроде создания инициативной группы по организации независимого профсоюза. Вот только бы угнетенные братья по эстраде поддержали! Однако, вернемся к скандалу на стадионе. Старая гвардия, как и под Ватерлоо, доказала, что она готова умереть за императора. Но не более того... Натиск толпы оказался слишком могучим... Через мгновения бригадир охранников, обладатель какого-то там дана каратэ Витя лежал на изумрудном газоне под кроссовками весело щебечущих фанаток.

Все бы ничего... Но накануне над городом прошел дождик, и кто-то из любительниц «Белых роз» мог наступить на провода высокого напряжения. Вот тогда будет не до веселья. Короче, я понял, что нужно спешно эвакуироваться под самую лучшую защиту- в автобус, который мы предусмотрительно подогнали к центральному кругу. Вездесущий администратор Аркадий Кудряшов, оказывается, уже успел непостижимым образом отрубить напряжение, и нам оставалось только с достоинством удалиться. А ураган, бушующий криком «Юро-о-о-очка!», налетал стремительно и неотвратимо, как истинное возмездие за хороший концерт. Я тронул Юру за плечо. Он так и стоял с микрофоном, глядя на толпу.
-Юра.уходим!
-Шатунов стоял как вкопанный.
-Ну, что с тобой?! Сейчас затопчут!
-Ноги, опять ноги, - обреченно произнесен, -не могу... В «Ласковом мае» об этом не знал никто, разве что Юркин закадычный дружок Сёрега Сёрков, с которым Шатунов воспитывался еще а оренбургском детском доме. А я знал, что при стрессе у Юры иногда отказывали Ноги... Как-то вечером мы ехали на машине моего друга детства.

Дорога была пустынной...
—Можно, я проеду?— сказал вдруг Юра.
Иногда он садился за руль...
-Давай, согласился друг.

И Юра вцепился в руль. Машину вдруг повело в сторону. Юра изо всех сил пытался вывёрнуть... Никто толком не понял, что случилось. Через несколько секунд мы с трудом выбирались из перевернутой машины. Шатунов был бледен и неподвижен...

Мы переглянулись. .
—Что с тобой, Юра? - стараясь быть как можно спокойнее, сказал я. -Ведь обошлось...Примяли чуть крышу - не беда починим.
-Ноги...- сказал он.
Я подошел к Серкову.
Надо смеяться! – сказал я.

Серков глянул на меня как на сумасшедшего (он сам был бледен и растерен), потом все понял. И мы нвчали хохотать. Сперва Юра как-то странно посматривал на нас, потом тоже улыбнулся, рассмеялся и подошел к нам… Все обошлось его ноги заработали.

Мы обращались к врачам, они говорили, что Юра перерастет, все будет нормально, а причина в трагедии,которая случилась в детском возрасте. Юрку выписали из реанимации сиротой и прямиком направили в детский дом, который, надо сказать, пользовался в Оренбурге дурной славой. Здесь был настоящий конвейер, готовящий кадры для колоний. Над воспитанниками издевались и педагоги и старшие, в полной мере подражающие своим воспитателям...

Вот там у Юры проявились симптомы странной болезни.
И вот сейчас на стадионе опять...
Но хохотать, как тогда на дороге, не было возможности, надо было поискать другой выход. Мы просто внесли его в автобус, который в ту же секунду был окружен ликующей толпой. Окошки стали напоминать кадры из мультиков о трех поросятах. Расплющенные носики и сияющие глазки украинских пацанок с четырех сторон уставились на нас, бедных узников советской эстрады. Но нас теперь это не волновало. К тому же, краем глаза я увидел, что Юрка сам дошел до своего любимого места на «корме» автобуса, где любил вздремнуть при переездах. Обошлось. Мы знали, что помощь придет и блокаду снимут, - судя по мельканию черных рубашек, ОМОН пришел в себя и вспомнил, что поставлен для порядка. Может быть (если не перебили усилители и колонки), мы даже допоем «Белые розы». Такой вот неожиданный антракт. И все из-за грандиозной популярности синеглазого мальчика с улыбкой Элвиса Пресли. Я все чаще ловил себя на мысли, что Юрка, происходящий из забытого Богом Оренбурга, имеет какой-то планетарный генетический код, содержащий в себе нечто от римского соловья Лоретти и покойного короля рок-н-ролла из Штатов. Хоть убейте, но не припомню, чтобы у нас в «совке» кто-нибудь из певцов пользовался такой бешеной популярностью. Изабелла Юрьева, моя учительница, хлебнувшая много кайфов в годы «папы Сталина», однажды сбежала в деревню прямо в «шпильках» и эстрадном платье — не успела переодеться, потому что к парадному театра уже подъехала черная эмка с операми из МГБ. Так вот, роскошная бабушка Изабелла, учившая меня сцен движению в ходе моего творческого альянса с Читинским институтом культуры, ударилась в благодушные воспоминания и с ужасом рассказала, как поклонницы визгом под окнами не давали спать Ивану Козловскому.

- Вы знаете, Андрей, — размышляла эстрадная звезда былинных времен, — среди любителей эстрады есть очень экспансивные люди. Очень!

Да уж, понятно, что Иван Семенович подтвердил бы слова Изабеллы Даниловны, если бы увидел, как на нашем концерте в Лужниках полторы сотни фанаток в едином, как говорится, порыве вдруг расстегнули лифчики и, как гипсовые дискоболки из пыльных сквериков моего детства, зашвырнули их на сцену. Для полноты картины скажу, что шокированные, уборщицы насчитали в куче этого хлама не меньше полусотни трусиков. Представляю, как объясняли фанатки своим мамам бреши в своем туалете. А «переход Суворова через Альпы»? Так с присущим ему мрачным юмором Аркадий Кудряшов охарактеризовал выход на сцену в Олимпийском двух отчаянных любительниц, раздевшихся и махавших джинсами, как флагами капитуляции, над головой. До сих пор вижу эту сцену, будто бы выхваченную из видика «про ужасы»: как служащие дворца с каннибальскими глазами уносили голых фанаток в темноту служебных помещений. Думаю, впрочем, что смелых девчонок в пищу не употребили...
И все это в основном из-за него, из-за Юрки Шатунова. А как же он появился в моей жизни и во главе самых немыслимых хит-парадов вроде стенгазеты «За яйценосноеть!), которую нам как-то с гордостью предъявили комсомольцы одного птице колхоза на Дону?

Здесь надо сделать маленький экскурс в тот период моей бурной жизни, по счастливому стечению обстоятельств совпавшую с перестройкой, устроенной моим славным земляком Михаилом Сергеевичем Горбачевым..
В 1988 году знаменитый московский менеджер, руководитель фирмы «Рекорд», талантливый композитор и аранжировщик, заслуженный артист РСФСР Юрий Чернавекий вызвал меня к себе.

Я явился, как всегда готовый выполнить любое приказание. Мы в «Рекорде» работали как рабы на фазенде. «Рекорд» раскручивал молодые дарования, а я занимался их отловом, приведением в божеский вид, вытряхиванием из неокрепших голов «комплексов полноценности», с дальнейшим выпусканием этих перспективных карасиков в мутные, кишащие щуками эстрадные волны. Правда, у ребят, взращенных «Рекордом», быстро прорезались зубки, и скоро они сами начинали гонять щук, да и нас, своих крестных пап, могли укусить. Еще бы! Думаете, Ваня Фокин, вытащенный мной из зачуханного ресторана, где он прозябал в роли провинциального Майкла Джексона, - это подарок? Боже упаси! Но через полгода муштры и всесоюзных успехов Ваня не ставил в грош даже профессора Иосифа Давыдовича Кобзона. Не говоря уже об остальных. А Саша Хлопков? Его я нашел в электричке, в которой будущая звезда эстрады ехала в Москву, имея в виду устроиться лимитчиком. Творческие вливания со стороны Чернавского, моя беготня по кабинетам музыкальных редакторов быстренько сделали несостоявшегося труженика ЗИЛа мастером эстрадных подмостков. И через полгода - небрежный взгляд, руки в карманах, и все разговоры вокруг контрактов крутых маршрутов.

Короче говоря, на исходе восьмидесятых годов мы в «Рекорде» запустили поточную линию по изготовлению вокальных талантов и по демпиговым ценам выбросили их на рынок.
Работа спорилась.

Но, честно говоря, несмотря на доходы и все такое, на душе у меня было муторно. Хоть у меня и комбинаторная натура, но душе хотелось праздника, хотелось, чтобы среди скороспёлок появился хоть один настоящий, а не придуманный «Рекордом» талант. Тем более, что меня не грели баллады -знаменитого ленинградца Б. Г., где философии не больше, чем кофеина в одесском растворимом кофе, и публичные стриптизы кудесника слова и чувства Вити Шевчука и его «дуста». О мужестве творца выдающегося шлягера «Яблоки на снегу» товарища Муромова я уже и не заикаюсь. Большой физической культуры человек.

Короче говоря, хотелось заполучить в «Рекорд» что-нибудь по-настоящему интересное и неординарное. Юрий Чернавский был, против обыкновения, золи хмур: - Андрей, поиск звезд отменяется. Скоро они вообще не понадобятся. Кончилась пленка.

Надобно сказать, что проблема магнитной пленки была бичем Божьим. Шосткинское объединение «Свема», выпускающее самую паршивую в мире пленку, вообще повело себя кое-как и почти прекратило выпуск этой позарез нужной «Рекорду» продукции. Наши звезды оказались без фонограмм, именующихся в просторечье «фанерой», и рисковали остаться без куска хлеба, поскольку в большинстве своем от рождения были безголосыми, как циклопы. Это грозило «Рекорду» крахом, потому что молчащие звезды были хороши для немого кино, но никак не для стадионной тусовки. Я моментально забыл о своих переживаниях насчет популярности «Яблок на снегу» и отсутствии талантов в «Рекорде» и пошел выбивать командировку в Шостку.

Когда за окном вагона замелькали пшеничные поля Сумщины, мой сосед по купе, молодой летчик гражданской авиации, уснувший еще в Москве, вдруг встрепенулся, грохнул по столику бутылкой демократического портвейна и представился:
-Саша. Из Оренбурга.

Я тогда и не подумал, что Саша — это Судьба. Мы вылакали портвейн, побеседовали о мощи гражданской авиации, ругнули Лигачева, сотворившего закон о борьбе с алкоголизмом, выразили уверенность, что закону осталось недолго жить. А потом Саша сказал:
- Ни хрена ты, Андрюха, не найдешь. Откуда у нас возьмутся самопальные таланты? Это ж не Ливерпуль... Вот битлы - это да!

Мне стало скучно. Насчет битлов я был полностью согласен с пилотом... Саша еще разок оттянулся стаканчиком «розового» и вдруг сказал:
-Слышь, Андрей, ты что-нибудь знаешь про дискотеку «Глобус»?
-Во Флориде?
-Не, в нашем Оренбурге. Крутая дискотека. Я туда раньше ходил.
- Ну и что?
-Ничего. Помню, однажды привели туда пацана детдомовского. Весь оборванный, с фингалом. И жокей объявляет, что парнишка желает пропеть изысканной публике несколько песен. С ним парень постарше, клавишник. Почтенная публика не роптала , все уж забалдели и чего-то ждали. И вот пацаненок запел. Короче, Андрюша, меня не купишь. Я и флойдов знаю, и ролингов, по металлу ботаю. Но тут я заторчал. Классно пел парнишка.
- Да, у вас в 0ренбурге всё класс, - рассеянно подтвердил я.
-Слушай, - вдруг хлопнул себя Саша по обтянутой форменными штанами ляжке, - у меня ж есть кассета того парня. Я у диск-жокея за червонец прикупил. Хочешь, врублю?

Я уже видел, что Саша взял с собой' в путь-дорогу, кроме портвейна, допотопный кассетник «Весну-2», и приготовился к худшему. Портвейн приходилось отплачивать заинтересованным слушанием. Саша достал заштурханную кассету, долго гонял ее в разные стороны, наконец сказал:
- Кажется, вот здесь...

И я вздрогнул. Из самого убогого в мире кассетника вдруг раздалась песня. Я был тёртым калачом, и сразу усек, что все было самопальным. И запесь, и аппаратура, и весь иной антураж . Кроме голоса . Голос был божественный. А песня была под стать.

Песня была «Белые розы».
-Саша, - сказал я зажмурившемуся от удовольствия пилоту,- раскрой глаза. Продай мне эту плёнку. На, четвертной.
- Да ты чё ? - с истинно уральским добродушием сказал пилот. – Дарю! Может, пригодится. С тех пор я сто раз хотел найти, Сашу, но его след затерялся в глубинах воздушного океана. Спасибо тебе, веселый уралец, от меня лично и от миллионов фанатов «Ласкового мая»!

В Щостке я сразу же ворвался в кабинет главного инженера и сказал ему что-то такое, после чего на «Рекорд» отгрузили целый вагон пленки. Что сказал - не помню, я был как в бреду. Мысленно я был в Оренбурге у этого бёзумно талантливого патцаненка-детдомовца. От Саши я узнал подробности. Оказывается, этот паренек, Юрка, обладал не только нежным голосом, но и колючим характером. За драки и прочие пацанские шалости его вроде бы турнули из детдома и заточили в спецГПТУ. Короче, ситуация была посложнее, чем с Ваней Фокиным, но выбирать было не из чего. Созрел гениальный план: привлечь широкую и прогрессивную мировую общественность. Иначе оренбургскую педагогическую мафию не проймешь. Я сам матерый детдомовец и знаю, что если на парня махнули рукой, то в два счета докажут любой комиссии, что ему место только на каторге.
На новенькой «Оптиме» секретарша шосткинского директора отпечатала на фирменном бланке «Рекорда» дикую справку, что я, Разин Андрей Александрович, являюсь полномочным представителем Министерства культуры СССР, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В Оренбурге такая туфта еще могла послужить порошком для административных мозгов. Министерство культуры - это, согласитесь, звучит гордо.

Отбросив все моральные угрызения, Я Купил в местном магазине костюмчик булыжного цвета, соответствующий галстук, спрятал в сумку джинсы, подстригся под солдата-первогодка и дал телеграмму Чернавскому :«Я- в Оренбург!»

Полагаю, что Чернавский решил, будто я сошел с ума. Но меня это не волновало. Я мчался в город, воспетый Александром Сергеевичем Пушкиным.. Я мчался в Оренбург.

В облоно меня встретили в лучшем духе застойных времен. Развернули диаграммы, доложили, Что приступили к строительству новой библиотеки, но я прервал ритуал.

Министр культуры, - сказал я тусклым голосом, которому обучился от тов. Рудченко, первого секретаря райкома партии на Ставрополье, где я два года обретался в качестве зампредседатепя колхоза имени Свердлова по соцкультбыту, — видит один вопрос в плане вашей работы. Неявно звонили из американского посольства, передали восковку журнала «ПиллУик». Возможны осложнения. МИД уже в курсе.

Наступила глухая тишина.
Я боялся, что после этого бреда меня могут вышвырнуть из кабинета, увешанного портретами вождей и великих педагогов, а заботливо в свою очередь остолбенел от страшной информации. И тогда меня понесло:
-Как вы могли?! –вскричал я. –В дни, когда весь советский народ борется за коллективную безопасность и народную дипломатию, вы упекли за решетку мальчика, о котором написал прогрессивный американский журнал. Что я могу доложить на коллегии?! Вы понимаете меру ответственности…
-Да, я понимаю, - командирским голосом ответствовал завоблоно , -и мы приложим все усилия, чтобы решить этот вопрос в позитивном ключе. Товарищ Разин, вам не придется краснеть за работников оренбургского областного народного образования.

Читатель уже знает, что краснеть я научился давно. Детдомовское детство и отчаянная борьба за выживание отучили меня от подобных проявлений. К тому же мне очень нравился Остап Бендер. Это мой любимый литературный герой. И совсем не потому, что он был жуликом. Я думаю, что в нашей перевернутой жизни Остапом Бендером быть честнее, чем секретарем Краснодарского обкома партии дважды Героем Медуновым. Бендер жил сам и не мешал жить другим.

Вечером того же дня в ранге высокого представителя Центра я вел совещание с присутствием крупных чинов прокуратуры и милиции. Действительность оказалась хуже ожиданий. Юрий Шатунов, воспитанник детского дома Промышленного района, вот уже полгода находился в бегах. Никто о нем ничего не знал. Клавишник, который привел его тогда на дискотеку, автор «Белых роз», оказался киномехаником того же детдома Сергеем Кузнецовым и находился в настоящее время под следствием по обвинению в краже радиоаппаратуры. Ничего о Шатунове он не слышал и вообще сушил сухари. Я забежал к нему домой, послушал его самопальные записи и чуть не завыл от восторга. Кузнецов был королем музыкального примитивизма. Какой-то оренбургский Пиросманишвили. Да и, как пояснила его перепуганная мама, творил Сережа почти так же, как легендарный тбилисский художник... Итогом такой напряженной деятельности была кассета чудесных песен.

Надо было спасти от узилища чудо-композитора и разыскать певца, затерявшегося в оренбургских степях. Но помочь могли лишь ссылки на какие-то огромные, нездешние силы.

Я набрал полные легкие воздуха и объявил благородному собранию, что «Пипл Уик» не простит надругательства над будущими корифеями советского искусства. Начальник милиции вопросительно глянул на прокурора. Полагаю, что его излюбленная фраза: «Будем брать!», но здесь он, сообразуясь с обстановкой, резко изменил позицию: «Будем выпускать!». Прокурор одобрительно хмыкнул. Педагогическая общественность расцвела. С прогрессивным американским журналом в Оренбурге предпочли не связываться. Серега Кузнецов, сидевший и ждавший участи в коридоре, приготовился к тому, что его немедленно оденут в кандалы. Но начальник милиции сказал ему по-отечески: «Иди, парень.. А то дошло, понимаешь, до Кремля... Вот и товарищ Разин прибыл по твоему вопросу». Кузнецов глянул на меня, как рядовой на генералиссимуса. Потом я узнал, что его хотели упрятать за решетку как музыкального диссидента. В Оренбурге очень любили строгость и послушание...

Итак, композитор был спасен. Но что он без Юры Шатунова?! Мы погрузились в автобус и направились в школу-интернат № 2, где продолжал числиться ученик 7-го класса Юра Шатунов. Директор Тазикенова еще ни разу не видела в своем заведении такое обилие начальства. Отлавливать Шатунова она вызвалась лично. Попугав ее все тем же «Пипл Уик», я отправился по бывшим станциям оренбургского казачьего войска. Следы Юры то объявлялись, то исчезали. Мальчишку видели ночующим в стоге сена, на чердаках, возле бахчи. Но, наверное, легче найти иголку в стоге сена, чем в июле отыскать человека в безбрежной южно-уральской степи.
Однако, у меня появилась надежда. Я поклялся, что остаток жизни посвящу тому, чтобы мальчик, спевший «Белые розы», не исчез навсегда в оренбургской глухомани.

Строжайше проинструктировав Тазикенову держать руку на пульсе событий, я полетел в Москву. Чернавский, увидя меня в костюме, понял, что «Рекорд» стоит на пороге грандиозного шухера. Но даже высоко мудрый Чернавский не мог объять всей грандиозности моей идеи. Мы написали письмо на имя заместителя министра просвещения РСФСР Генриха Дмитриевича Кузнецова с просьбой перевести Юру Шатунова в Москву в школу-интернат.

Охота тебе возиться с такой мелочью? - спросил Чернавский.
Охота, - ответил я и поехал в старый особняк, освященный мемориальной доской с барельефом
Н. К. Крупской. Без иронии скажу, что там до сих пор витает дух заботы и участия. Генрих Дмитриевич принял мой рассказ близко к сердцу и не стал усложнять дело. На следующий день я имел официальное распоряжение Минпроса, и теперь мне не нужны были ссылки на пресловутый журнал «Пипл Уик». Когда есть такие люди, как Кузнецов, то можно обойтись и без мистификации.

Отлов Юры мы начали с понедельника. Готовая к бою Тазикенова выписала самый лучший в Оренбурге автобус, который уже через час стал припадать на четыре колёса. Мы решили объехать всю область по часовой стрелке, последовательно просматривая каждый пункт. Я чувствовал себя участником сафари. Древние деды, бывшие урядники казачьего войска, ломали головы над моей профессиональной принадлежностью. С одной стороны, мои запыленные доспехи наводили на некоторую подозрительность, с другой стороны, желтый портфель, взятый напрокат у Чернавского, заставлял их становиться во фрунт. Население помогало с энтузиазмом. Но шли дни, как говорил поэт, в июль катилось лето, а Юркины следы были незаметны.

И все-таки моя настойчивость была вознаграждена. В один прекрасный денек мимо нас на стареньком «Минске» протарахтел одетый в живописные лохмотья подросток. За спиной у него болталась гитара.

Черт побери, кто это мог быть, если не Юрка Шатунов? Я чуть не вырвал у водителя руль, и вскоре мы поравнялись с мотоциклистом. Дальше все развивалось по законам вестерна. Я открыл двери и, рискуя выпасть, вступил в переговоры с испуганным мальчишкой, который выжимал из своего мотоцикла все, на что была способна старая тарахтелка. - Юра, остановись! Мне надо с тобой поговорить... -На фиг! Ты из милиции... Заберешь меня... -Я из Министерства культуры... -На фиг!

Содержательный разговор закончился едва не трагически. Мотоцикл вильнул, и Юра оказался в маленьком овражке у дороги. Не помню, как я добежал до него. - Живой?
- Живой, - пробормотал Юра, - чего тебе надо? И у меня пропали все заготовленные слова. Взглядом матерого детдомовца я сразу определил, что этот мальчишка перенес в жизни столько плохого, что не поверит ни одному слову. Я и сам был таким.
- Возьми вот это, - я протянул ему деньги и быстро черканул свой московский адрес, - купишь билет, приедешь в Москву. Будешь учиться и петь... Я тебе помогу.

Он впервые глянул на меня без ожесточения. И этот взгляд я чувствовал всю дорогу до Оренбурга и был уверен - Юра Шатунов поверил мне.

Сережа Кузнецов помог ему взять билет, проводил со своей мамой на поезд. Это была первая в жизни железнодорожная поездка будущей суперзвезды...

В Москве он не без приключений нашел мой дом. Теща сказала:
-Андрей, к тебе какой-то мальчик.

Я вышел в прихожую и увидел Юру. За плечами у него была гитара...